— Как думаете, капитан, сколько дней нам еще удастся продержаться здесь? — спросил Глодов, когда они приблизились к руинам цеха каменотесов, у которого все еще валялись незавершенные каменные блоки, балки перекрытия для каменных крестов да заготовки для надгробий.

— Теперь все зависит от противника. Если он и дальше особого значения придавать нам не будет, то еще, как минимум, дня три. Имею в виду на поверхности. И не менее недели — в катакомбах.

— Предполагаете, что сумеем продержаться целую неделю?

— Если сумеем создать достаточный запас еды и боеприпасов, то и дольше. По законам войны, мы уже должны были бы уйти туда, сузив наземный участок обороны до небольшого клочка побережья по обе стороны косы. Но ведь остались-то мы здесь не для того, чтобы выживать самим, а чтобы не давать жить врагам.

— И вовремя ударить с тыла, когда наши пойдут в наступление, — задумчиво поддержал коменданта Глодов. — Признаться, в подобной ситуации мне приходится быть впервые. До этого — обычная передовая, переформирование в ближних тылах…

Их беседа была прервана появлением Кобзача. Заметно исхудавший, давно не бритый, старшина становился все меньше похожим на солдата и все больше — на местного, камнереченского отшельника. И был он явно встревожен.

— Только что с двумя своими хлопцами по ничейной проползал, — сообщил он. — К немцам прибывает подкрепление. На моих глазах появилось три грузовика с солдатами. На одном из них — русские. То ли полицаи, то ли из этих, которые при генерале Власове состоят.

— Три машины — не то подкрепление, из-за которого стоит портить себе нервы, — хладнокровно заметил Беркут. — Но оно должно настораживать. Вполне вероятно, что уже завтра противник попытается прочесывать нашу монашескую пустынь.